В честь пятницы 2 главы. Приятного чтения)
Глава 8
Утро заглядывало в окна спален, не позволяя долго спать. Федор, бодрый и свежий, постучался к Люси в комнату:
- Вставай!
- Я уже одеваюсь, секунду.
Через мгновение она действительно вышла из комнаты:
- Кофе?
- Стакан воды и поехали. Кофе будет, когда вернемся. А то на базар не успеем.
- Я не выспалась. У меня всю ночь над ухом жужжала муха.
- Поехали. Купим средство от мух, сегодня выспишься.
Люси таких базаров никогда не видела. Она ведь не ездила на базары на окраинах Киева, только Бессарабка или Лукьяновка. А тут - серые обшарпанные ряды прилавков, если их так можно назвать, под шиферными козырьками. Гул стоял невыносимый - торговки зазывали покупателей, особенно настойчиво рекламировали свою продукцию женщины в молочном отделе:
- Пробуем, пробуем, дивчатка, попробуйте, по 15, вам отдам за 12.
- Пидходьте, свиженькый! Жирный такый, добрый!
- Мне нужен нежирный.
- Та вы скуштуйтэ, вин не дуже жирний – гарний такий, сухуватый. Пробуйтэ.
Люси вертела головой, потом в один миг почувствовала, что проснулась:
- Федь, дай денег, пойду фруктов куплю.
- Держи. Через 15 минут встречаемся у выхода. Хорошо?
- Угу, - она увидела аппетитные груши.
Когда вернулись с базара, Люси сварила кофе, налила себе в чашку и уселась на залитой мягким солнечным светом кухне, зажмурилась, сделав первый сладкий глоток. Не успела она сделать второй глоток, как в кухне появился Фёдор:
- Пьём кофе? Ну-ну. Бросай это дело и пошли на пробежку.
- Но я сонная и голодная.
- После, всё после.
- Садист.
- Бегом переодеваться.
Они бежали трусцой вдоль берега Десны. Солнце разливалось над водой.
- Сегодня из-за базара получилось поздновато. Я люблю бегать по росе, так что завтра подъём во столько же, и сразу на пробежку.
- Отдых называется! А когда спать?
- Днём можешь отдыхать, пока жара. Кстати, я увидел в доме кулинарную книгу. Ты же фруктов накупила? Будем пироги печь.
- Я не умею.
- Я тоже. Говорю тебе, там кулинарная книга есть – будем учиться. Ты вообще умеешь что-нибудь готовить?
- Немного совсем – яичницу, картошку…
- Ой-ёй! У нас как раз много времени, хорошая плита и кулинарная книга – научишься чему-нибудь новому.
- Это входит в список необходимых познаний модели?
- Это входит в список необходимых познаний женщины.
Неделя прошла тихо. Пару раз ездили в соседнее село за покупками. Днями купались на реке, учились готовить. Вечерами сидели во дворе у дома и пили чай.
В одно из утр, когда Люси уже привыкла к ранним подъемам, оказалось, что после пробежки у нее еще осталась масса сил. Пока Федор возился в душе, она врубила магнитофон погромче. Ее подхватил ритм, она не слышала, как Федор вышел из душа. Он застыл – ее стройное тело, обтянутое черной майкой и черными лосинами, выгибалось, выделывая такие крендели, каких он вблизи никогда не видел, разве что на ТВ.
Громыхала музыка, Люси была увлечена танцем, Федор – ею, поэтому они услышали, что кто-то стучит в дверь только когда закончилась песня. Люси сделала звук потише и метнулась к двери, распахнула ее одним рывком – она была все еще в танце. На пороге стоял невысокий парень, для Люси все мужчины не выше нее были невысокими. Его светло-серые глаза оказались прямо напротив ее глаз. Она отшагнула, совсем немного, чтобы увидеть его всего: светлые волосы почти до плеч, на лице щетина, едва уловимая улыбка в уголках тонких губ, через плечо большая сумка, которая основательно помяла его белую рубашку, в руке еще одна сумка – дорожная. Он тоже рассматривал ее, улыбка становилась все более явной, наконец он выговорил:
- Я ищу Федора Никольского. Я не туда попал наверно?
- Паша? Пашка! – Федор вмиг оказался у порога.
Незнакомец по имени Паша кинул сумки на пол. Федор подлетел к нему, схватил в крепкие объятия:
- Что ты тут делаешь? Вернее, как нашел меня?
- Через агентство. Ты же поменял все телефоны, а мне забыл сообщить новые. В агентстве дали твой телефон и сказали, что ты здесь, вот решил сделать тебе сюрприз.
- Вот молодец! Хотя мог и позвонить, мы бы подготовились по-людски. Ну проходи. Люси, это Павел, мой товарищ по институту. Это Люси, моя будущая модель.
- Будущая?
- Это долго рассказывать. Давай твои сумки занесем. Люси, сваришь кофе?
Люси застыла возле магнитофона, который уже не кричал, а шептал: «I can never be your woman»:
- Конечно! Только я сначала мигом в душ. Я быстро, - и только засверкали пятки на лестнице.
В душе она справилась за минуту, вот только перед зеркалом задержалась. Расчесалась, сделала аккуратный хвостик, надела обтягивающую розовую футболку – хороша. Сбежала вниз по лестнице. Федор сделал омлет, тосты, принялся за сок:
- Ну что, кофе будет?
- Уже делаю.
- Я и в Париже был, - Паша запнулся. Федор обернулся к нему.
- Видел Андрея?
- Да, заезжал к нему. Посидели, пообщались.
- И как он поживает? – Федор отложил яблоко для сока.
- Нормально. Спрашивал про тебя. Я сказал, что утратил твои контакты, но когда приеду в Киев, постараюсь тебя найти. Он просил передать тебе привет.
- А как он вообще?
- Все также журналистом. Он там очень популярен. Андрэ СамрО. Эка!
- Звучит, - улыбнулся Федор, - я сколько раз был в Париже, все не решался его искать, не знал, что ему скажу. А может больше боялся того, что он мог мне сказать. Глупо? Может в следующий раз заехать к нему?
- Ну не знаю. Спасибо, - Люси подала Павлу кофе, - Он живет не один. С теннисистом. Уже больше года. Похоже, что все серьезно.
Федор отвернулся, снова взялся за яблоки. Павел продолжал:
- Не знаю, что он в нем нашел, как по мне, жесткий замкнутый человек. Может, конечно, просто не в моем вкусе.
Люси поперхнулась кофе. Павел похлопал ее по спине.
- Все нормально, - она замахала руками, взяла салфетку. Второй раз она попадается на эту удочку. Надо же, Паша тоже голубой! Почему же тогда на пороге так ее рассматривал? Может бисексуал? Та Бог их разберет!
- Наверно они хорошая пара – Андрей тоже весь сам в себе, - Федор включил соковыжималку. Люси показалось, что рев соковыжималки как нельзя лучше высказывает теперешние эмоции Федора.
Глава 9
Как всегда полупустой в августе Киев был невыносимо скучен. Эдик мечтал уехать в Одессу, но нужно было еще денек потомиться – сегодня ночью в клубе показ шмоток его подруги, он обещал продефилировать. Сел проверить почту – куча рекламы, приглашения на вечеринки, письмо от брата. Андрей спрашивает как здоровье родителей, как сам Эдик, пишет, что с удовольствием любуется изображением брата на бигбордах на улицах Парижа. Пишет, что сам здоров, много работает. И вот что странно, никак не надоест ему спрашивать как Федор.
Эдик написал, что родители в норме, сам тоже здоров и тоже весь в работе. А Федор – укатил на дачу со своей новой воспитанницей. Что это значит? Эд сам не знает, вот и ты, дорогой братец, голову поломай. Крепкого здоровья и творческих успехов.
Три часа дня. Неплохо бы вздремнуть, чтобы быть свеженьким на показе. Эд плюхнулся на кровать, сладко потянулся и прикрыл глаза. Почему его письма брату так лаконичны? Есть на то причина.
Жил-был мальчик Эдик, а у него был старший брат: красавец, спортсмен, учился на переводчика, увлекался философией и поэзией. Девки от него так и млели, вечно крутились толпами дома, а до Эдика им дела не было – потреплют по чубу полненького мальчишку и дальше вздыхают над французской поэзией или романсом, который его брат напевал тихим но мелодичным голосом. Андрей же, брат этот самый, ходил все возвышенный такой, мысля только высокими материями. Вечно за столом как заведет какую-то философию, так родители только рты и пооткрывают. Мать все кичилась перед подругами – какой у нас Андрюша умничка растет, будет большой человек – писатель, журналист или кто-то еще, но точно великий. А до Эдика с его футболом никому дела не было, никто не слушал, никто внимания не обращал. Но однажды Эдику представилась возможность отомстить брату зазнайке, воздать за все исковерканное детство. Пришел однажды к Андрею друг в гости, с которым они вместе в институте учились. Эдик искал кассету свою с музыкой, думал, может брат взял. Пошел к тому в комнату, приоткрыл дверь не стучась – не с девкой же тот, чего стучаться то? – а тут картина из картин. Сидит его братец с другом на диване близко-близко, Эдик еще сразу не понял что к чему, но на всякий случай застыл и присмотрелся – ба! Да они целуются! Надо же – его идеальный братец - педик! Дверку он аккуратно прикрыл, как было, и на цыпочках обратно к себе. Вот тут и созрел план мести. Во-первых, надо чтобы родители узнали, что за перец их любимый обожаемый сыночек, ох крику будет! Отец не захочет жить в одном доме с педиком, он у них известный гомофоб. А когда Андрюше будет некуда подеться, куда он пойдет? Не к своему ли другу из института? Этого допускать никак нельзя. Только сейчас Эдик понял, что Андрей довольно много времени проводит с этим своим товарищем, с Федором. Не любовь ли там у них? Если так, то это даже лучше – можно ударить побольнее. Надо их поссорить, а потом самому этим Федором завладеть для полной победы. Сейчас он конечно мал для любовных побед, но он ведь рано или поздно вырастет. Эдик увлекался девчонками, но чего не сделаешь для такой сладкой мести. Конечно, задание не из легких – Эдик не чета своему брату – и ростом ниже, и в талии (да и не только в талии) пошире, и лицом похуже, но все кроме роста, дело поправимое, хоть и не одного дня труд. Как только развести их в разные стороны? Это покажет время и случай, а для начала нужно, чтобы мама с папой узнали правду о своем старшеньком.
И вскоре Эдик придумал гениальный план. Мысль пришла сама собой, пока Эдик пялился на себя в зеркало – прыщи по всему лицу, крупные краснючие – жуткое уродство. Вспомнились красивые мальчики с рекламных плакатов, фотомодели проклятые, по которым все девчонки вздыхают, которые начали появляться тут и там – на телеэкране, в журналах, на плакатах с рекламой. Вздохнул. А выдохнув, подумал: а что, и с этих проклятых может толк выйти!
Конечно, дело не самое простое. Но тем слаще месть. Эдик долго копил деньги, родители давали ему деньги на завтраки в школу, а он половину проедал, а половину откладывал – и делу польза и животу похудание. И вот представился случай. Петька Куксин хвастал, что через две недели поедет с отцом в Германию на 4 дня. Ходил и рассказывал всему классу, мол в Германии все есть – и жвачки, и настоящее пепси, и наклейки, и футболки с крутыми рисунками, и бейсболки любые. Петька не просто так кичился – он собирал со всех желающих деньги и обещал привезти, кто что закажет. Денег брал, конечно, с каждого с лишком. Петька вообще был пацан ушлый – мало того, что отец его ездит по миру, привозит ему то, что тот пожелает, мало того, что у них в доме всегда достаток, так он еще и сам вечно тянет что где плохо лежит, да и в классе вечно какой-нибудь бизнес заваривал – собрать денежек с одноклассников. Эдик тоже был не дурак, спокойно наблюдал за делишками Петькиными, знал, что когда-нибудь его наблюдательность может ему пригодиться. Так и случилось.
Когда Петька собрал со всех деньги перед поездкой в Германию, подошел к Эдику:
- А ты что это, тебе ничего не нужно в Германии?
- Та нужно.
- А чего молчишь?
- А у меня просьба не для посторонних ушей. На переменке встретимся в курилке за школой, там все и расскажу.
Эдик хорошо знал, какой Петя любопытный – прибежал чуть ли не до звонка в курилку. Оно и хорошо, подумал Эдик, как раз никого больше нет – все пошли сначала в столовку, а потом уже припрутся курить.
- Ну что? – Петька вальяжно вынул из кармана руку, потянулся за сигаретой, сам он никогда не покупал сигареты, боялся, что отец застукает, - что за тайны у тебя?
- Очень серьезные, Петя. Отец знает, что ты куришь?
- Сдурел? Да и не курю я почти.
- Ну да, конечно.
- Эй, ты это к чему?
- Я к тому, что тебе проблемы не нужны, и мне не нужны.
- Ну так и твои родители не знают, что ты куришь…
- Мои мне ничего не сделают, поорут день-другой, да и успокоятся, - соврал Эдик, потому что его родители были медики – узнай они, непременно сделали бы Эдику трепанацию черепа, но Петьке это знать было незачем, главное врать и не моргать, - а если твой батя узнает, тебе кранты, Петенька. А если он еще узнает, что ты иногда у него деньги воруешь…
- Что ты хочешь? – голос Пети сорвался на противный фальцет, губит людей подчас их хвастливость, губит.
- Значит слушай. Мне нужна видеокассета, порнушка.
- Ну, это, сам понимаешь, не просто, дорого.
- Я знаю, я заплачу хорошо, а заодно и никому в классе не скажу, что ты со всех втридорога дерешь. Тебе со всех сторон только польза. Но мне порнушка не простая нужна. Понимаешь, поспорил с пацанами во дворе - они сказали, что я порнушку не смогу достать, а я сказал, что смогу, да не простую, а с голубыми.
- Чего?!
- Тихо ты. Что слышал, порнушку с голубыми. Они сказали, что не понимают, как мужик с мужиком может, вот я и сказал, что достану и покажу как, если они такие тупые.
- Та ладно тебе! Ты что, педик?
- Сам ты педик. Тихо, говорю тебе. Я тебе даю миллион, а ты уж придумай как достать. Ты же не хочешь неприятностей. А мне деваться некуда – пацан сказал, пацан сделал – пообещал пацанам, значит надо достать.
- Ну даешь, мне всему классу надо всякого понакупать. Я там всего на 4 дня. А за твоей кассетой целый день придется бегать! Да и что обо мне подумают?
- Тебе главное, чтобы твой папа о тебе хорошо думал.
- А как я везти это буду?
- Ты все придумаешь, у тебя голова светлая. Вот деньги, держи. Пойду я, еще в столовку надо успеть, - и оставил Петьку с тяжкими мыслями. Сделает, не сделает, а попытаться стоит. Будет очень эффектно, когда родители… Но стоп, мечты, пусть сначала привезет кассету.
Родители держали аптеку, обычно бывали там целыми неделями, но в тот день собирались быть дома пораньше, чтобы отметить последний экзамен старшего сына. Мать пришла еще до обеда, чтобы накормить больного младшего сына и приготовить праздничный ужин. Утром Эдик сказал, что у него кружится голова, и поэтому он не может идти в школу. Мать решила, что это из-за переутомления, и подтвердила, что в таком случае лучше полежать.
Но Эдик не стал понапрасну разлеживаться. Только родители за порог, он - в комнату Андрея. Принес заготовленный фильмец, вставил кассету в новенький видеомагнитофон. Когда мать нарезала салат на кухне, она услышала из комнаты старшего сына голосом младшего: «Срань Господня!» Она испугалась и ринулась на голос. Когда увидела, что Эдик стоит перед телевизором, а не валяется в обмороке, хотела выругать за грубое выражение, но потом ее отвлекло странное движение на экране, она присмотрелась и «О Боже!». На экране двое мужчин занимались «этим».
- Эдик, что ты смотришь?!
- Что я смотрю?! Ты бы лучше спросила, что Андрюша смотрит! Я хотел мультик посмотреть, - он показал обложку видеокассеты, на которой был заявлен мультфильм про нинзя-черепашек, - то-то он вам невест не водит.
Мать плюхнулась обмякшим телом на кровать, закрыла лицо руками, плечи мелко подергивались. Эффект что надо. Эдик на то и рассчитывал, он хорошо знал знаменитую впечатлительность своей матери. А тут отец как раз кстати пришел домой:
- Вот вы где. А что случилось?
- Бать, смотри, что мы нашли, - и он провел отцу тот же экскурс, что и матери.
Отцу нужно было времени немного больше для реакции, зато уж когда взорвется, то все – фейерверк. Вся его гомофобия так и полезла багрянцем по лицу.
- Мерзавец!, - вскрикнул он.
- Мальчик не виноват, - всхлипнула мать, - но внуков не бу-уудет, - и снова завыла, уткнувшись в ладони
- В моем доме! – отец убежал на кухню пить капли. Эдик удивился, почему это не будет внуков, есть ведь еще он, второй сын. Но хорошо понял, что из дому Андрюху попрут.
Аккуратно вынул кассету из видеомагнитофона, положил обратно в коробку, которую спрятал подальше, и ушел в свою комнату пережидать бурю – тоже ведь не железный, чай сейчас опять голова от таких переживаний закружится.
О праздничном ужине, естественно, все забыли. Родители в слезах, проклятьях и лекарствах дожидались старшего сына. Только Эдик временами заглядывал на кухню. В окно он увидел, что брат идет к дому вместе со своим «дружком», кинул колбасу обратно в холодильник и прожогом в комнату. Уселся на краешке стула, участливо погладил мать по руке, но та руку убрала и даже махнула на него. Но Эдик не обиделся, он ведь знал, что сейчас произойдет что-то эпохальное.
Тем временем ничего не ведающий Андрей возвращался домой после экзаменов, сданных кстати на отлично. Его провожал Федор. Оба живо жестикулировали и смеялись. На прощание Андрей обнял Федора, а тот, нахал, взял и поцеловал друга в губы. Андрей отпрянул:
- Ты с ума сошел!
- Да нет никого! Что ты все боишься? – Федор деланно надулся.
- Хорошо тебе тут прыгать, твои то далеко, а мои невротики всегда под боком. Ну ладно, не дуйся. Я тебе позвоню, - ласково погладил Федора по руке и пошел к подъезду.
Из окна на 5ом этаже эта картина была бы очень хорошо видна, но домочадцы сидели в гостиной – родители на диване, брат на стуле возле матери. Мать сопела в носовой платок, повесив плечи. Ее высветленные кудряшки торчали в разные стороны, свет из окна за ее спиной уподобил ее прическу нимбу вокруг раскисшего лица с опухшими красными глазами. Отец сидел, опустив голову, он пытался унять боль в висках, которая не поддалась ни каплям, ни пилюлям. Накричались вдоволь, поэтому сидели молча.
Андрей еще в прихожей почувствовал что-то неладное. Его поэтическая душа была весьма чувствительна к атмосфере. В доме была атмосфера вопиющего вопроса. И чего-то не хватало. «Запаха еды!», - понял он, про ужин то забыли. Входя в гостиную, он уже был готов ответить на этот вопрос решительным «виновен». Но увиденное его остановило. Одного взгляда на мамино лицо хватило, чтобы сердце Андрея сжалось наподобие черносливины. А когда голову поднял отец – лицо серого цвета, глаза выпучены, с красными капиллярами во все стороны, сердце и вовсе ретировалось в пятки. Но отец молчал, голос подала мать:
- Андрей, мы все видели. Так поэтому у тебя нет девушки? – ее серо-зеленые глаза с ободками красных век пристально смотрели на него.
- Да, мама, - ответил он чужим голосом, совсем как печальный Гамлет.
- Не ожидали от тебя такого, - разомкнул уста отец, - чтобы мой родной сын! В моем доме! С этим паскудством! Надо было внимательней за тобой смотреть, надо было в армию тебя отдать! Конечно, развели стишки, анютины глазки. Срам! Срам! Кто? Что из тебя будет?! Бесово ты отродье!
Андрей понял, что рот у отца сомкнется не скоро, а спорить тем более бесполезно. Он вспомнил, что у него под кроватью рюкзак с вещами заготовленными для пикника с однокурсниками. Он молча вышел из гостиной, из которой без остановки лилась все более крепкая отцовская брань, зашел к себе в комнату, схватил рюкзак, бросил туда еще пару вещей, все имевшиеся у него деньги, пару книг. Выходя из комнаты вспомнил про гитару и тоже прихватил с собой. В прихожей застыл на миг. Хотелось обнять мать на прощание, но он понял, что он сейчас для них хуже, чем прокаженный, и решил не тревожить их больше. Просто вышел из дому, чтобы больше туда никогда не вернуться.
Через несколько дней правда зашел, пока родителей не было. Забрал все свои вещи. Сказал, что перекантовывается у какой-то своей подруги, которая пробивается в певички с помощью своей мамы продюсерши. Сказал, что забрал диплом и скоро уедет во Францию. Он пока учился, пописывал во французские газеты статьи, один хороший журнал позвал его на постоянную работу. Он не думал раньше уезжать (жениться он что ли на своем дружке думал?), но раз такое случилось, то будет пробовать счастья заграницей. Сказал, чтобы Эдик передал родителям, что с ним все в порядке, мол, продюсерша дает ему денег на первое время во Франции, так что он не пропадет. А еще сказал, что будет писать Эдику письма. Обнялись, Эдик постарался даже слезу выдавить.
Когда старший скрылся за дверью, Эд обернулся к зеркалу, глянул на свое прыщавое отражение и улыбнулся: «Милые родители, теперь у вас один сын, какой есть. Прошу любить и жаловать».
-
Виталий Соколждем-ждем продолжения ;)0