Она спит…Пуская слюнки в подушку, обнимая ее обеими руками, ворошится на простынях. Неудобно, наверное. С вечера постелила новое белье и теперь с непривычки оно впивается в ее кожу и, кажется, почти разбудило. Сон не дает очнуться от сладких грез… Улыбается чему-то там совсем родному. С утра наверняка не вспомнит, что ей снилось. Почему-то все реже со временем смакуется ночное подсознание. Одеяло, любимое и привычное, укрывает и обнимает ее сонную талию, прохладные ступни и пальчики на ногах. А ведь именно это она и любит, - когда ноги закрыты, значит, тепло и можно спрятаться от страха одинокого холода. А он знает ее. Но не знает, насколько сладок ее сон. Он сидит на возвышенности любимой оранжевой долины у старого и потрескавшегося пианино, наигрывая мелодию, раздающуюся в тишине ночи нежным эхом, старающимся долететь до ее спины. Смеркается. Еще несколько минут, и солнце зайдет за горизонт. Прощаясь с долиной, оно одарит землю наиболее сочной палитрой лучей. Оттого все вокруг наполняется огненно-красным цветом: лепестки, слегка сожженная солнцем трава, камыши у озера, танцующие в такт ветру, листья на дубах, березах, соснах, колючий старый кустарник возле пианино… Даже на пауке, что спускается по тоненькой, играющей в лучах бергамотового солнца, паутинке. Озеро в глубине долины затягивается паром, будто примеряя на себе одеяния буддийского монаха, отдает миру влагу небесных капель. Будучи маленьким мальчиком, он полюбил это место безусловно и навсегда. Оно спрятало его от ненависти окружающих людей, злобы и криков. Ему было 11 лет, когда впервые нашел это пианино - со сломанной ножкой, обросшее мхом и плющем. Стремительно вбегая сквозь царапающие ветки леса, подвис одной ногой над крутым берегом озера. Успел, удержал равновесие и остановился здесь же, не шевелясь. Отдышался, оттирая лицо от первых горьких презирающих самих себя слез. Сначала он не поверил глазам. «Ну как, пианино и здесь?!» Хотелось, чтобы взгляд скорее стал четким, но яркое солнце никак не позволяло это сделать. Долго всматриваясь в бесконечность всего принадлежащего долине, он забылся абсолютно… Почти не помнил, как здесь очутился и сколько времени провел. Внутри все впитывало нечто незримое, что никак не мог понять мальчик, но почти ощущало его сердце. Еще мгновение, еще чуть-чуть и все станет ясно. Детская непосредственная улыбка не спадала с лица. Это чувство впервые с рождения подымалась ему к горлу. Солнце зашло за горизонт и холод начал подступать к его ногам. Резко очнувшись, онемелые и замерзшие ноги понесли его обратно домой. Неоглядываясь. Распахнув руки, что есть сил, бежал мимо знакомого поля, кустов малины и шиповника, ветки которых били ему руки. Он бежал и не чувствовал ног под собою. Только позади него будто оставался след безбрежно оранжевого изумления. Дома его уже ждали тумаки старшего брата – всего лишь месть за то, что не оправдал ответственности перед отцом - не уследил за младшим. «Ну и что с того?!» - думал мальчик, зажавшись в угол свой кровати. «Теперь у меня есть она – теплая оранжевая долина». С тех пор он часто появлялся там. Поначалу просто сидел на корточках и все вглядывался в чистоту лесного неба, в мудрое озеро, где волны качали луну или месяц. В дождь, любил прятаться под могучей кроной старой лиственницы – смотрел на то, как капли бьют по листьям и пианино. Обмокшее, оно уже стремилось развалиться. Смотреть на эту жалостливую картину было совсем невмоготу. Как-то сам по себе созрел план реставрации сокровища. Сначала, вместо сломанной ножки в стан пианино врослись высохшие корни с песчаного берега озера. Корпус пришлось долго шкурить, чистить полиролью. Последним дополнением было его собственное творение – импровизированный стул из обчищенного шкуркой пня. Нечто соединяющее его с этим чудом. Ощутимая нить между человеком и музыкой природы. Но чего-то все же не хватало… Так бывает…Так должно было быть…Так кричало все существо внутри…Он должен был каким-то образом отдать дань этому месту, столь неповторимую, как и все вокруг. Но как понять где то, что «должен» проникает в то, что и есть «ты»? Вот так сразу понять? К этому сознанию он приходил не один год, никак не мог узнать, пока не почувствовал. Потому как не знание дало ему это место, а чувства. Чувство себя в единении с жизнью. Он сидел на своем пне и решился открыть крышку пианино. Он не знал, как обращаться с ним, ни разу не видел нот и не слышал, как оно должно звучать. Была уже глубокая ночь, и торопиться домой незачем, потому как родители уехали к родственникам, а к подзатыльникам брата он уже привык, они не казались такими страшными, как раньше. Еле дыша, решился прикоснулся к одной из клавиш. Звук был странным и немного глухим. Но разнесся на всю долину эхом, звук был настолько красив, что, казалось, где-то тут перешептываются святость с истинностью. Что как-то вот сейчас он совсем сольется с неповторимым своим раем. Ни за что на свете не хотел останавливаться. И просто пытался повторить, сымитировать все, находящееся здесь. Выразить это в своих прикосновениях, изучая все новые сочетания белых и черных теней звуков. Теперь можно было считать себя частью долины, неотъемлемой. Звучание души оранжевой долины доносилось за горизонт. Дул теплый ветер, танцуя и кружась, захватывая с собой все сущее. Все вместе они радовались его звукам, впитывали и подпевали, внося все более гармоничные звуки, отголоски. Была ли его игра музыкой? Правильно ли подбирал ноты? Он не знал. Но молча, сидел и терялся, сливаясь с природой. С тем, что укрывало его, с тем, что было дорого ему и торжествовало в сердце, не мог остановится. А музыка сама была схожа с вечностью, что обитала здесь. Вечная музыка не может носить веселый или грустный мотив, считал он. Она олицетворяет бесконечность. Еще сотни раз он приходил сюда. Сотни раз вживался во все новые чувства природы. Ему никак не хотелось, чтобы пианино умирало, чтобы время кончалось, потому казалось, что каждый раз словно возрождает его, не дает рассыпаться. А что она? А она перешла к ним в школу в 8 классе. Немного необщительная, но всегда знающая, что сказать любому человеку. Ее глаза были словно огромные бусины. И уж если они глядят тебе в глаза, то пронизывают до самых пят. Ее улыбка непременно очнется у тебя на губах и станет так спокойно и забвенно. Он увидел ее на крыльце школы. Странно, но она стояла просто так и смотрела на то, как шевелятся листья от ветра. Странно было для всех ребят. А он остановился шагах в ста от этой фигуры и смотрел, как локоны ее волос теребит все тот же теплый ветер. Туда-сюда щекочет ее по лицу. Это было неповторимо. Впервые с того самого дня, когда нашел долину, внутри все подымалось – со ступней до макушки. Мурашки (что это за странные создания на теле, улыбаясь, думал он). Стоял и пучился на нее, пока кто-то не толкнул сзади. Они построили в лесу хижину и обжили там местечко. Она все хотела вырастить цветок в горшке и поставить на подоконник. Он мечтал подарить ей глупые безделушки, которые ей вовсе не нужны, но очень уж красивы. Они разговаривали часами, ложась ночью в гамак, качались и улыбались друг другу. Или молчали часами напролет, пытаясь услышать мысли, и шевеление тел друг друга. Иногда ругались, потому что он не знал точного ответа на ее вопросы или не хотел этого делать. Он всегда говорил – «Я чувствую. Самые прекрасные и живые материи мира можно лишь чувствовать. Они вокруг и нашептывают тебе бесконечное множество чистых мыслей». Таков был он. А она не понимала, ругалась и заставляла Знать. Потому что считала, что знания могут привести туда, где все красиво и все счастливы. В такие моменты он тихо сбегал от нее в свой теплый оранжевый мир. Улыбался и рассказывал музыкой о ней, и снова придавался чувствам. Он все никак не решался отвести ее сюда, потому что боялся показаться смешным, нелепым, боялся разрушить ее представления о красоте. Лишь под утро приносил цветы и целовал ее сонную щеку, стараясь передать с поцелуем то, что получил оттуда. Она садилась рядом, укутавшись в простыню, обнимала и шептала что-то на ухо. Они были многим не схожи, но знали души друг друга и старались не прикасаться к ним глубоко. Ему было 23 года, когда отец увез ее. А его сознание не могло прийти в себя от произошедшего. Несколько недель он сидел в долине и не мог сдержать слез. Так неистово и неустанно они лились впервые. И как бы не хотел остановить их, как бы ни выигрывался на пианино - ком не уходил, а лишь нарастал. Казалось с каждой минутой надрывается что-то в голове, в желудке или чуть выше. Слезы капали на клавиши, а тело пропитывалось дрожью и судорогой. «Слабак!» - думал про себя он. Но внутри знал, что отпуская – не можешь быть слабым. Но время прошло. Он знал, что она счастлива и ищет по всему свету свой дом и свое спокойствие. Ему 31 и он видит ее лицо перед собой в воображении. Видит, как медленно развиваются ее локоны на лице. Улыбается. Спрашивает: «Что ты сегодня мне нашепчешь на ухо? А какие краски ты там видишь? А цветок то ты посадила?» Она всегда молчит. Только глаза ее улыбаются в ответ, опускают веки и снова смотрят ему в душу. Иногда она, укутавшись в простынь, позирует ему на крышке пианино и смеется во весь голос или движется под его музыку, ей нравится здесь и она счастлива. Прорезается солнечный луч в ее комнате и светит теплом на лицо. Она просыпается и идет делать себе утренний кофе. Садится за стол, улыбается и знает, что сегодня будет новый день и новые заботы. А он спускается вдоль долины по тропинке. И не знает, о чем она думает, но чувствует солнце на своем лице… Надежда Тамбасова, 19.02.2011 г.
